Feelфак (1-е место на конкурсе "Весеннее обострение") «

Все это время Эллине пришлось провести в обществе бредящего Бродским Андрюши, который как раз дорабатывал монографию по функции усилительных частиц в его англоязычной поэзии.«Андрей Юрьевич! (густо зачеркнуто) Милый Андрюша! Я помню все - Варшаву, дождь, Русалку . Но прошу.»
Листок с дробными завитушками Леленидиного почерка явно не следовало относить вместе с рукописями учебных пособий в методический отдел - это Леночка понимала очень хорошо. Но что с ним прикажете тогда делать? Лучший выход - срочно эвакуироваться с кафедры, пока не пришла Сама и не обнаружила какое-нибудь несоответствие расхлябанной реальности своим сталелитейным планам. И спокойно обсудить все с Нелькой.
- Нель, я что нашла - закачаешься. Ты где сейчас? Давай, чеши скорей, а то пара у меня через полчаса. Да важное, важное. Помнишь, Леленида с Уралом в Варшаву весной катались?..
Однако, упомянутая Леленида, которой, видно, не спалось дома под убаюкивающий шум сентябрьского дробного дождичка, решила Леночкину судьбу иначе. А именно явившись в самый неподходящий момент своей знаменитой бесшумной поступью, которую не может расслышать даже Кот, и одернув лаборантку на самом захватывающем месте:
- Елена Васильевна! Повестка дня Совета готова? Что это у вас?
Подобное обращение не сулило Леночке никакого добра. Громокипящая сенсация - тот самый злополучный листок - беспрекословно переместилась из ее дрогнувшей ладони в жесткую и холодную руку Самой. Быстро пробежав строки глазами, покраснела, смяла, бросила на пол. Подняла, положила в пепельницу.
- Зажигалку. Да давайте, давайте, я же знаю, что есть. И чтоб ни одна душа.

* * *

В апреле месяце текущего года, аккурат под дату защиты Галюни Ангеловой, ее научному руководителю, Эллине Леонидовне Дягилевой (44 года, Козерог), выпала честь повысить свою и без того поднебесную квалификацию на двухнедельных курсах в Варшаве. Курсы были нужны Эллине как рыбке - зонтик. То есть никак не вписывались в ее ежедневник, до верха забитый сверхважными звонками и встречами накануне судьбоносного Совета. Невесть откуда свалившаяся директива о командировке в Варшаву, потенциально лишающей ее возможности повлиять на его решение относительно Галюни и собственного председательства, выбило Эллину из колеи и заставило сделать то, чего она не делала практически никогда - просить.
- Почему вместо меня не может поехать кто-то другой? Есть люди, которым повышение квалификации нужно в гораздо большей степени. Тем более рабочий язык - английский. Вы сами знаете, с английским у меня не так хорошо. Степан Алексеевич.
- Эллина Леонидовна. Я лишь подчиняюсь пожеланиям руководства. А с английским - вот как раз и поправите. Отличный шанс. Тем более что с вами поедет Суралов. У него с английским все в порядке. Он и будет вашим переводчиком, - вкрадчиво говорил Кот, разве что не облизываясь. Знаем мы это руководство. Сплавить ее пытается. Погодите. Кто-кто будет переводчиком?
- Суралов? Я поеду в Варшаву с этим рохлей? Да меня поляки засмеют, Степан Алексеевич, пощадите мои седины!
- Ну уж седины, - хмыкнул неумолимый декан, мельком глянув на гладко зачесанные волосы Эллины, воинственно отливавшие надо лбом медью. - Вам еще до седин. Доброго пути, Эллина Леонидовна, оставьте Лене паспорт - она привезет вам его в аэропорт вместе с командировочным удостоверением. Билет мы вам уже зарезервировали.
Все происходящее отзывалось круговой порукой, однако выхода не было. Решено - она поедет, покрутится там денька два, а потом сошлется на срочный вызов на Совет и сделает полякам ручкой, вернувшись хотя бы и за свой счет. Одна проблема - Суралов. Польского он не знает даже в пределах разговорника, как его там одного оставишь? «Да ладно, не мое это дело», - отмахнулась Эллина. Большой мальчик - пусть сам о себе заботится.
Между тем «мальчику», Андрею Юрьевичу Суралову, было сорок два года от роду, и он помнил Элю Дягилеву веселой рыжей вертихвосткой в модном «мятом» плаще, которую еще никто не звал Леленидой.

* * *

В Москве лишних три часа проторчали в «Шереметьево» - летную полосу застил туман. Все это время Эллине пришлось провести в обществе бредящего Бродским Андрюши, который как раз дорабатывал монографию по функции усилительных частиц в его англоязычной поэзии. Варшава встретила холоднющим проливным дождем и полным отсутствием почетного караула у трапа. В зале прибытия в «Окенче» выяснилось, что чемодан пана Суралова отправили из транзитной Москвы попутным рейсом в Пекин - туда ему и дорога. Если и суждено чьему-то чемодану улететь не своим рейсом - то это будет багаж Андрюши. Хронический неудачник Суралов заламывал руки и нервно протирал очки галстуком, однако ничего уже поделать было нельзя. Пришлось писать за него заявление об утере и выяснять у организаторов по телефону, по какому адресу вернуть бродягу-чемодан после его странствий по белу свету. Организаторы виноватились и расшаркивались («Вас не встретили? Пусть пани не беспокоится, машина уже выслана. Наверняка шофер стоит в пробке»), однако снова пришлось ждать.
Чертыхаясь на чем свет стоит и «добрым тихим словом» поминая Кота, его фантазии про повышение квалификации, расхлябанных поляков, растяпу Андрюшу, Эллина фурией металась по площадке у входа в аэропорт в ожидании высланной машины.
- Зайдите в здание, Эллина Леонидовна! Вас продует! Дождь! Ветер! - трагически гундел Андрюша, следуя за ней буквально по пятам.
- Да идите вы. сами в это здание, Андрей. Меня не продует. Мне там душно. Вы мне надоели с вашим нытьем. О, Матка Боска, наконец-то! Почему пан не приехал за нами через две недели?
- Пробки. Простите, пани профессор, - выучено улыбался голубоглазый блондин-шофер, под локоток провожая Эллину до машины, второй рукой играючи подхватив ее двадцатикилограммовую поклажу (ну и что, что на пару дней? Должна же она прилично одеться хоть на первый банкет).
- Везде одно и то же. Да идите уже в машину, Андрюша, что вы мешаетесь под ногами? - половину слов Эллина произносила по-польски, половину - по-русски. Однако Суралов понял, чего от него собственно ждут, уселся наконец на заднем сиденье, все свои движения сопровождая привычным: «Простите великодушно, извините, ради Бога, я не хотел, это вышло случайно.».
Гостиница - «Бельведер», в трех шагах от Старого Мяста , была на «пять баллов». Милая девушка-администратор оказалась русской и даже вызвалась сама заполнить бланки регистрации для соотечественников. Не обошлось без дурацких вопросов типа «Сколько «л»? Две? Эллина? Как фамилия? С Урала? Суралов?», но в конце концов и этот этап был пройден. Вытянув ноги, измученные высокими каблуками и утягивающими колготками, Эллина расположилась в уютном кресле и с облегчением затянулась долгожданной сигареткой. День выдался длинным и на редкость бестолковым. Робкий и какой-то униженный стук в дверь не оставлял никаких сомнений: Андрюша решил доконать ее своим вниманием.
- Там звонят из оргкомитета, Эллина Леонидовна. Я ничего не понимаю.
- Так с чего вы взяли, что это из оргкомитета, Анрюша?
Конец долгожданному релаксу. Набрав выписанный куриными закорючками на фирменном бланке номер (и как только цифры не перепутал?), Эллина выяснила, что их ждут на организационную встречу. В горле царапало и по телу пробегала неприятная холодная дрожь, однако Эллина решила стойко не обращать внимание на явные поползновения простуды (успела-таки вымокнуть под ливнем). Встреча с организаторами прошла, как и положено в Польше, с массой вежливых расшаркиваний и приятных знаков внимания - участникам выдали папки с расписаниями занятий и семинаров, а также черные кожаные кейсы для бумаг с выгравированными на них инициалами участников. Гостям предложили легкий фуршет и даже обнесли шампанским - за встречу. Умеют поляки вполне штатное мероприятие превратить в светскую вечеринку.
Удалось на какое-то время избавиться от Андрюши - в него мертвой хваткой вцепилась молодая русскоговорящая полька, тоже помешенная на Бродском. Рыбак рыбака. В гостиницу Эллина возвращалась одна, легко помахивая дареным кейсом и уже не думая о том, что зря приехала. Весенняя Варшава завораживала своей размытой прелестью и музыкой любимой шипучей речи на улицах.
Ночь прошла в горячке и метаниях, попытках скинуть слишком жаркое одеяло и одновременно закутаться с него поплотнее, потому что Эллину била лихорадочная дрожь. «Воспаление легких», - бесстрастно констатировал эскулап, простукавший рыжую русскую, легкомысленно раскидавшую по номеру чулки и бумаги. «Не может быть!» - твердила Эллина сквозь бредовую пелену. Только этого ей не хватало. Ложиться в больницу она напрочь отказалась. Андрюша, панически боявшийся всяких страшных болезней, которыми мама запугивала его с детства, тщетно уговаривал Эллину Леонидовну не противиться и дать себя упечь в «шпиталь», благо, организаторы не поскупились и оплатили гостям из России медицинскую страховку «по полной». «Нет, нет и нет», - горячечно повторяла Эллина и недрогнувшей рукой подписала отказ от госпитализации.
- Что же мы будем делать, Эллина Леонидовна?! Вы больны, вы страшно больны, а сегодня первый день занятий! Что мы будем делать?
Ну вот, дожила, уже и Андрюша говорит «мы», объединяя в пару ее, победоносную Лелениду и себя, растепу и распустеху.
- Не заламывайте руки, Анри! - почему-то вспомнилось его студенческое прозвище (однокурсницы обожали Суралова - единственного мальчика на весь поток, и все, как одна, мечтали выйти за него замуж). И когда он успел превратиться из мечтательного растрепанного юноши в эту растекающуюся биомассу, забитую комплексами неполноценностями и извечными опасениями кого-то задеть или побеспокоить?
- Купите в аптеке лекарств, что выписал этот коновал, и будете делать мне уколы. Прорвемся. Все будет хорошо, - твердила Эллина, глядя в округлившиеся от ужаса Андрюшины глаза. Уколы? Какие уколы? Он боится крови и вообще.
- Ничего там сложного нет. Я покажу. Вам останется только продырявить меня и ввести лекарство. Идите уже, идите, Анри. Через час нам надо быть в университете.
На подгибающихся ногах ошарашенный Андрей несся в аптеку, где долго и муторно дотошная аптекарша выспрашивала его что-то по-польски, на котором он ни в зуб ногой, кроме как «Проше пани», не мог вымолвить. Вернулся в номер с победоносным видом и пакетом. Волевая Эллина вскрыла ампулу и набрала лекарство. Он даже боялся посмотреть в ее сторону.
- Будет удобней стоя. Колите.
Полоска розовой плоти между резинкой трусиков и задранным подолом халата возникла перед опущенными глазами насмерть испуганного и дрожащего Андрюши как наваждение, полный бред. В полном отупении и безмолвии он опустился на колени и в почти молитвенной позе с размаху воткнул в эту нежную и горячую плоть иглу, как будто мстил ей за что-то. Протолкнул поршень и упал без чувств.
- Да что вы как барышня, Анри? Я же не зарезать меня просила, милый. Просто сделать укол! Вставайте уже, шевелитесь. У нас с вами времени нет тут валяться.
Как она назвала его? Милый? У нас в вами? Похоже, температура делает свое дело и она бредит. Да, в сущности, действительно, они тут одни на всю Варшаву из Казани, и сейчас у нее нет никого ближе и роднее, чем этот увалень. Дом далеко, далеко и уютный семейный доктор - Виктор Альбертович, знавший ее с детства и умеющий колоть уколы со шлепком, так, что не больно. Приходится доверять себя этой истеричке в штанах. Взбодренная проглоченным наспех кофе, несмотря на неспадающую температуру, Эллина под ручку с Андрюшей (не от накатившей вдруг нежности, а только по причине физической слабости) с получасовым опозданием явилась в здание университета. Еще полчаса заняли поиски нужной аудитории. День начался.
На банкет по случаю открытия двухнедельного семинара по новейшим педагогическим технологиям в преподавании иностранных языков и литературы гости из Казани не пошли - Эллине требовалось вколоть очередную порцию лекарства, и на этот раз обошлось без обморока.
- Вы определенно делаете успехи, Анри, - вяло говорила Эллина, поеживаясь под пуховым одеялом. - Вот уже и крови не боитесь. Хотя какая там кровь? Вы же не в вену колите.
Вымученная улыбка Андрюши говорила о том, что навыки домашней медсестры давались ему все-таки с трудом. Просидев в молчании возле ее постели, пока она не уснула, он на цыпочках вышел из номера, и так же на цыпочках пошел к себе по коридору, будто все еще боялся ее разбудить.
Утром ожидаемого облегчения не наступило, и Эллине пришлось сдаться. Андрей отвез ее на такси в «шпиталь», адрес которого польский доктор нацарапал на обратной стороне рецепта на случай, если неразумная русская пациентка все-таки одумается. Палата была не «люкс», но со всеми удобствами - вид из окна на Вислу Эллину вполне устроил. Медсестры были обходительны и вежливы, подключая к ней капельницы и какие-то приборы.
- Они все делают с таким значительным видом, будто я при смерти, - пыталась по-русски шутить Эллина, подбадривая скорее себя, чем Андрюшу, глупо топтавшегося в палате и всем однозначно мешающего. Тот был на грани очередного обморока, и чувство юмора ему совершенно отказало.
- Впору класть вас рядом, Анри. Не толкитесь тут, вы уже ничем мне не поможете. Ступайте на занятия, вечером расскажете, как там и что.
Оставшись одна, Эллина уснула, решительно отдав себя воле случая. Андрюша ничем уже не мог помочь ей, а она - Галюне, которой завтра придется отдуваться на защите самой. И Бог с ним, с этим председательством, здоровье дороже. Эллине снился папа, молодой и веселый, с каштановыми густыми волосами, которые он пятерней отводил со лба. Папа качал головой и прикладывал палец к губам, словно не хотел, чтобы Эличка разговаривала, напрягалась. Папа ушел таким, каким снился Эллине - улыбающимся, озорным, не успев погулять на дочкиной свадьбе, понянчить внуков. Да и не было той свадьбы, не было внуков. Эллина всю жизнь служила науке под названием филология, и выше той службы она не знала. Выйти замуж для нее было равнозначно предательству. Она искренне презирала аспиранток, уходящих в академ «по залету» и никогда не считала уважительной причиной неявки на работу детские болезни. Когда Эллина успела превратиться в такого верного «служаку», она не помнила. Ну не родилась же она такой?
После недельного пребывания в больнице организм решил наконец выйти из состояния бредового шока, вызванного пневмонией, и тем воскресным утром Эллина проснулась бодрой и готовой к свершениям. Утро выдалось солнечным, ярким. На стене палаты плясали зайчики от лучей, купающихся в Висле. Температура спала, и неуемная Эллина стала приставать к врачам, чтобы те отпустили ее в гостиницу, где, как она надеялась, Андрюша доведет до ума лечение. Эскулапы были неумолимы. Да, к ним только попади в руки. Везде одно и то же.
Андрей явился сегодня с визитом рано, десяти не было. Не смотря на то, что время посещения больных еще не наступило, его пустили - слишком уж резво он взмахивал руками в окружении хрупких предметов в кабинете дежурного врача и тряс головой, пытаясь на страшно ломаном польском объяснить, что пани Дягилева нуждается в его пребывании около ее постели, возможно, даже больше, чем в помощи врачей. Эллина милостиво слушала его путаные рассказы про то, о чем вещают участники семинаров (наверняка половину занятий проспал или витал в Бродском) и думала о своем. Вот бывает же такое. Она всегда куда-то бежала, летела, чего-то добивалась, что-то выбивала, а вот уже семь дней лежит в окружении порхающих медсестер, почитывает бабское чтиво на польском - подборка глянцевых журналов была в каждой палате - и в ус не дует. И не тянет ни бежать, ни лететь, ни выбивать, ни добиваться. А Андрюша посвежел, похорошел, даже отчего-то светится.
- Постойте, Анри. Не трещите. Со мной все понятно, семинарского сертификата мне не видать. Что там с вашим проектом? Как вы его собираетесь защищать один?
Эллина свято верила в то, что без ее личного присутствия и участия не может состояться ни единый сдвиг в науке, особенно у такого растяпы, как Андрюша.
- Да что вы, Эллина Леонидовна! Даже не берите в голову такие мелочи! Вам ли сейчас, в вашем положении, думать об этом? Все будет отлично, просто замечательно. Мне помогает Агнешка. Она оказалась настолько любезной, что даже взялась набирать на компьютере мои наброски по проекту. Она чудная, чудная. Представляете, она научилась разбирать мой почерк! И она обеспечит мне проектор для демонстрации схем и диаграмм. Все будет феерично!
Восторженный треск Андрюшиных восклицаний падал на сердце Эллины, как вода на раскаленное масло. Агнешка? Кто есть эта Агнешка? Та вертихвостка из Познани, с ее бесстыдными голыми коленками и наглой усмешкой, что вертелась возле него ужом весь первый вечер? Якобы под предлогом высоколобых разговоров о Бродском и его частицах. Да кому нужны эти ваши частицы! Вот, оказывается, в чем причина его поздних и будто бы краденых визитов в течение всей недели, вот почему он так светится. Она-то, глупая, думала, что он усиленно работает над проектом, а он все это время проводил в обществе этой мышастой шлюшки! И наверняка хватал ее за мелкие груди, а возможно даже целовал, и вообще все у них было.
Эллина чувствовала, что ее разрывает в клочья, в хлам непонятно откуда накатившая свинцовая волна ненависти и злости. Если бы несчастная Агнешка, на самом деле с искренним сочувствием относившаяся к трогательно-неуклюжему Анжею, который не мог даже кофе себе заказать в буфете, услышала мысли пани профессора из России, она бы закрыла уши руками и убежала на край света. Потому что нельзя так обмануться в человеке. Эллина умела подать себя с шармом и шиком, уверенно и достойно выходя из самых щекотливых ситуаций, а поляки высоко ценят эти качества в женщине. Сейчас от ее уверенности и самообладания не осталось и следа. Пани Дягилева истерично рыдала, закусив угол подушки и ногами отбиваясь от побелевшего и пытающегося обнять и успокоить ее Андрюши, который так и не смог взять в толк, почему посреди его «отчета о свершениях» Эллина вдруг забилась в истерике.
Подоспевшие медсестры вытолкали растерянного и упирающегося Андрюшу практически взашей, и все остальное время он только испуганно наблюдал, как врачи суетливо входили и выходили из палаты, потирая руки, что-то говорили друг другу, поглядывая на него, как ему казалось, с укором. В щель двери он видел только край постели и ее ступню, высунувшуюся из-под одеяла. Сухую, породистую щиколотку и розовую пятку, такую нежную и беззащитную. Ему казалось, что Эллине холодно, и хотелось ворваться и укутать бережно в одеяло эту одинокую пятку.
На следующий день глазам Андрея предстала совершенно иная картина: собравшаяся, точнее, собранная в комок Эллина сухим голосом деловито допрашивала его о деталях готовящегося семинарского доклада, требуя бухгалтерской точности в количестве разделов и достоверности данных. Будто и не было вчерашней безобразной сцены. При упоминаниях имени Агнешки, которая как раз и обеспечивала эту точность и достоверность, Эллина поджимала губы и зло щурила глаза, но неискушенному в женской психологии Андрею эти знаки ни о чем не говорили.
Последние двадцать лет Андрей жил в противоестественной ситуации войны между матерью и бабушкой, так и не сумевшими договориться о том, почему из семьи ушел его, Андрея, отец. Две женщины, зажатые в тесным пространстве двухкомнатной «хрущевки», вынуждены были терпеть друг друга, объединенные общей любовью к «бедному мальчику», практически сироте, который «вырос без отца» (хотя к тому моменту, как отец ушел, Андрею исполнилось уже 22 года и он только-только защитил диплом). Они самозабвенно любили Андрюшу и истово ненавидели друг друга, как только могут ненавидеть женщины. Первые десять лет они хотя бы разговаривали друг с другом, хотя и на повышенных тонах. Вторая половина «войны роз», как иногда иронически называл Андрей затянувшуюся ссору, протекала уже в полном безмолвии. Обе вечерами нетерпеливо ожидали возвращения сына и внука с работы, чтобы передать «этой» все, что накопилось за день. До записок друг другу они не опускались. Естественной реакцией здоровой психики Андрея было полное игнорирование всяческих эмоциональных реакций и проявлений как с одной, так и с другой стороны. Себя он воспринимал как щит между двумя близкими ему людьми, который не может позволить им убить друг друга, но которому также следует уберечь себя от разрушения. Вот поэтому он и не сумел разглядеть в железобетонной, как ему казалось, Эллине признаки банальной бабской ревности, которая сокрушит все на своем пути и сожрет себя изнутри, выжжет дотла и пустит по ветру.
Эллину выписали в день вручения семинарских сертификатов, на котором она жаждала лично присутствовать (уж конечно не для того, чтобы оценить высокий уровень его организации, а только посмотреть в глаза той худосочной курве, которая бравировала своей молодостью и посмела посягнуть. Но в этом Эллина не хотела признаваться даже себе). Что-то не заладилось с оформлением страховой выплаты за лечение, весь день руководство больницы провело в долгих переговорах с организаторами семинара и страховщиками, так что на пороге «шпиталя» похудевшая и подтянутая Эллина оказалась только под вечер. Андрюша ждал ее на скамейке в больничном сквере, оживленно вертя головой и разглядывая проходящих мимо литой ограды прохожих, подставляющих ласковому теплому ветру лица.
К гостинице, не сговариваясь, решили пойти пешком, благо, расстояние было небольшим. Не знамо как очутились на рыночной площади, с четырех сторон затянутой в кружево разноцветных домов, казавшихся театральной декорацией, с Русалкой в центре. Подойдя к Русалке, Эллина погладила щит, который та держала в руках, да так и замерла, будто пытаясь вычитать что-то в ее глазах. Андрей заворожено глядел, как два женских профиля, устремленных друг к другу и до жути похожих, освещенные закатным розово-оранжевым светом, картинно светились на кружевном фоне. У него кружилась голова.
- Эллина, а вы знаете, что вы.
- Похожа на нее? Знаю. Потому и люблю. Она такая же, как я. Тоже. победоносная старая дева. И ни души вокруг.
Ее слова, едва слышные в неумолкающем ропоте гомонящей любопытной толпы, бродящей вокруг невысокого постамента с варшавской «сиренкой», как ее любовно называют поляки, странно не вписывались в общую картину. Вокруг было море людей, но две женщины были одни, каждая - сама по себе. Андрея охватило странное летящей ощущение, словно теплый ветер, весь день ласкающий старые стены старогородских домов, подхватил его и вознес над землей.
- Эллина, какая ты. Красивая.
- Не надо, Анри. Я знаю, какая я. Я просто старая дева, всю жизнь положившая на служение выдуманному божку. Науке. Я так боялась ее предать, что предала себя. А надо было плюнуть на все и рожать, пока папа был жив, хоть от первого встречного. Было бы хоть к кому возвращаться сейчас. Вот вы с кем живете?
До этого момента Эллина никогда не задумывалась, а с кем, собственно, живет Андрюша. Но сейчас ее это по-настоящему интересовало.
- Я? С мамой. И. бабушкой.
- Счастливый вы человек. Вас там ждут, беспокоятся, наверное. Вы подарки купили? А мои. Они так рано ушли, а я и не заметила. Я была так занята сначала одной диссертацией, потом другой, потом получением профессорского звания, пробивала защиты учеников, неблагодарных предателей, которые забывали дорогу в мой дом на второй день после получения диплома. Я страшно одинока, Анри. Мне так страшно засыпать одной в пустом доме. Где даже кошки не уживаются.
Готовый расплакаться и пасть к ногам маленькой и такой беспомощной Эллины, Андрюша думал только об одном - как он снимет с ее ноги туфельку и прильнет губами к розовой одинокой пятке. Может, тогда ей станет легче.
Проводы, в отличие от встречи, прошли безупречно. Сертификаты были вручены, Агнешка лично провожала их до аэропорта, где пану Суралову наконец с извинениями вручили облетевший полсвета чемодан. Девушка даже всплакнула - очень уж привязалась к русскому профессору. Эллина не реагировала ни на что. Отрешенная и молчаливая, с сухими блестящими глазами, она смотрела сквозь семенящую толпу отлетающее-прилетающих и видела перед собой лишь чугунный профиль своего варшавского двойника. В самолете она долго и тихо плакала, пока тот делал предательский круг над городом, словно взывая запомнить и отпечатать в своем сердце навсегда Старое Място, Рынок, берег Вислы и Русалку.
В Москве она наконец пришла в себя, удостоверилась, что такси будет ждать у вокзала (Леночка доложилась по телефону). Уже вертелись в голове фразы, которые она скажет Галюне, поздравляя с состоявшейся защитой, уже стоял перед глазами листок с выписанными номерами тех, кому надо позвонить, напомнить о себе, о своем председательстве. Наваждение кончилось. Всю дорогу домой, все 12 часов молчали. Он - не имея решимости заговорить. Она - сжавшись в тугой комок.
Андрюшу встречали и мама, и бабушка. Они даже не обратили никакого внимания на Эллину, вышедшую из вагона первой, и наперегонки бросились к нему, кипя всем, что накопилось за долгих две недели его отсутствия. Отрешенно Андрей глядел на удаляющуюся прямую спину Эллины, легко катившей подскакивающей на выбоинах и кочках чемодан и не верил, что это все случилось с ним. Она ведь была там, с ним, такая живая и настоящая. Неужели она ничего не помнит?




А так же :

T-Moor: HomeWork.ru - где заказать курсовую работу или реферат? Учитывая ...


В мучительном поиске. Need HELP!


Коммуникативно-деятельностные теории языка
Теория речевых актов (теория речевых действий) возникла в русле философии повседневного языка в развитие идей позднего Людвига Витгенштейна и являющаяся произведением Джона Л. Остина (1962) и Джона Р. Сёрла (1969, 1975 и др.). В этой теории даётся систематическое представление того, что мы делаем, когда мы говорим (по Остину, how to do things with words).


Население России, статистика(неофициальная) факты, комментарии, прогнозы.


а так.. изучаю forex:vv:. утром так ласково было.. тепло и пахнет ВЕСНОЙ и птички


знакомства сдевушками искать новых друзей в россии



Hosted by uCoz